– Хорошо, иду…

Некоторое время после ухода Бориса Антоновича в лаборатории было тихо, и только неукротимая африканская гремучая змея продолжала бушевать. Олег Гордеевич снял халат, подошел вплотную к клетке и с каким-то странным выражением лица долго наблюдал за выпадами разъяренной бестии. Затем решительно откинул крышку и почти на лету поймал змею, которая, не раздумывая, прыгнула ему навстречу. Поднес оскаленную пасть твари на уровень лица и несколько минут, словно завороженный, всматривался в бездушную темень свирепых глаз. Потом, тяжело вздохнув, снова швырнул гремучку в ее тюрьму и приоткрыл дверь в смежную комнату.

– Соня, займись африканкой. Покорми ее как следует. И три дня отдыха – пусть привыкает.

– Ой, Олег Гордеевич! Что с вами? На вас лица нет, – круглолицая русоволосая девушка испуганно смотрела на него из-за широкого стола, уставленного пробирками, колбами, различной формы банками и прочими лабораторными принадлежностями.

– Что? А-а, пустяки. Голова… Устал… Соня, скажи завхозу, пусть меня не ждет, сам принимает гюрз. Полежу немного…

– Бегу… Да, кстати, вы не забыли, что у вас через два часа междугородка?

– Нет-нет… Спасибо, что напомнила…

Поздним вечером взволнованный Олег Гордеевич вошел в кабинет директора серпентария.

– Борис Антонович! Прошу вас предоставить мне пять дней отгулов в счет отпуска…

2

Просторная комната напоминала склад антиквариата. Массивное вычурное бра в углу наполняло ее таинственными полутенями; солидная бронза старинных подсвечников на резном секретере работы французских мастеров 19-го века подчеркивало некоторую тяжеловесность интерьера. Несколько старинных икон висело на стенках вперемежку с картинами на библейские темы – подлинниками и хорошо выполненными копиями. В простенке между окнами высился дубовый шкаф, на полках которого за венецианскими стеклами стояли преимущественно старинные фолианты в добротных кожаных переплетах.